Лихо, братцы, лихо...

Итак, лихие девяностые. Устоявшееся словосочетание, которое мы с вами произносим сами и слышим постоянно. Ушли ли они в историю? Чем стали для нас девяностые годы? Начну, как положено капризной девушке, с конца. (Хорошо сказала.) В декабре 1999 года, аккурат в новогоднюю ночь, Борис Николаевич Ельцин заявил о сложении президентских обязанностей. Само это действо особого впечатления не произвело, вы ж понимаете, что конкурировать ему пришлось с судорожно нарезаемой колбасой, ароматом мандаринок, скоростным поеданием не шибко жирного в те времена и оттого еще более традиционного оливье; да и было уже понятно, что в общем-то все шло именно к этому. Кто-то, может, на мгновение прервал броуновское движение между елкой, духовкой и холодильником, крикнул: «Сереж, чего он там выдал?» и побежал дальше. Но то, что президент все-таки устал и правда ушел, мы осознали лишь через несколько дней. А вскоре нам пришлось испытать колоссающий, как говаривал один из персонажей Кассиля, культурный шок. Много месяцев подряд страна прилипала к телевизорам, когда там показывали новое первое лицо, и изумленно осознавала: наш-то! Орел-то! Оказывается, первое лицо может самостоятельно выйти из самолета! Оно может не бросаться дирижировать военным оркестром или стучать в барабан, не потеряется посреди ковровой дорожки, забыв, куда шло! Оно, страшно сказать, вполне складно и адекватно беседует, причем не только на русском языке! Во дают!
 
И началась постройка нового государства. И строили мы, и утверждали мы законы о флаге и гербе, и поменяли мы некоторые слова в гимне в соответствии с гримасами политического курса, и велено было возрождать патриотизм. (И, как в том анекдоте, приказано быть смелыми!) И вроде как закончились лихие девяностые, и ушли в прошлое корабли с малиновыми парусами, золотыми якорями и мачтами веером. И прошло после того судьбоносного Нового года уже довольно много времени, но все чаще накрывает ощущение злостного дежа вю.
 
Двенадцать человек, из которых один – ребенок девяти месяцев от роду. Согласно некоторым публиковавшимся в СМИ подробностям, ему сломали шею, наступив на нее ногой. Правда, сейчас все догадались, о чем идет речь? Ну да, это станица Кущевская. Та самая, которую сейчас пытаются представить каким-то островом невезения, раковой опухолью на здоровом упитанном теле Родины. А высокие и не очень чины, от которых зависело многое в данном регионе, сурово сдвигают брови и обещают, что данная опухоль в лице терроризировавшей население банды будет вырезана каленым железом. Ребята, тогда начать вам надо с харакири. Ужас как раз в том, что Кущевская – это не урод среди милых патриархальных городков и деревушек, таких Кущевских – полстраны. Никогда и ни за что не могли бы бандиты  БОЛЕЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ превращать в безмолвное стадо людей в отдельно взятой станице. Это возможно только в том случае, если вокруг – в поселках, городках, столицах – происходит то же самое. А значит, практически ничего не изменилось. Ну да, нет более малиновых пиджаков, черепа ломать народ учится уже не по  кассетам со Шварцнеггером, да и спортивные штаны с кожаной курткой совмещают лишь отдельно взятые питекантропы. Но! В Кущевской «первые звоночки» звенели еще несколько лет назад. Чем все закончилось? Вспомните ставший народным фильм «Ворошиловский стрелок». Если память меня не подводит, там, что называется, открытый финал: дед, отомстивший юным выродкам за изнасилованную внучку, остается наедине со своей совестью.
 
Три-четыре года назад в злополучной станице люди, пытавшиеся как-то противостоять ошалевшим от безнаказанности уродам, сами сели в тюрьму. Если власть открыто становится на сторону бандитов – тут уже, как говорится, дальше ехать некуда.  В пресловутые тридцатые годы, сочетавшие в себе тотальную секретность с повальным стукачеством, такая ситуация была как-то объяснима: власти имеют возможность замолчать, засекретить, сделать вид, что ничего не было и так далее. Но сейчас, в эпоху Интернета, когда на уровне региональных властей засекретить что-либо практически невозможно, руководство, не скрывающее своих симпатий и интересов, достигло поистине сияющих высот. Да, согласно официальным материалам, посаженные противники бандитов занимались торговлей поддельными аттестатами о высшем образовании. Да, нет повода не верить обвинению ? нам всем очень хорошо известна ситауция в высшем образовании, да и не только высшем. Но уж очень нарочитое и показательное совпадение. Так что если в девяностые годы бандиты и власть вкупе с силовыми структурами скорее соблюдали нейтралитет и не мешали друг другу, то сейчас они уже откровенно слились в экстазе. Намедни по центральным каналам показали отрывок интервью некоей дамы, которая до кучи сообщила, что глава «уже почти разгромленной» ОПГ, оказывается, кандидат наук. Причем диссертация его, «сильная с методической точки зрения», была проверена программой «антиплагиат», и совсем-совсем никаких изъянов обнаружено не было. Ай, спасибо. Лучшего комплимента нашей научной, образовательной  и правовой системам и придумать нельзя. Лихие девяностые forever!
 
Впрочем, что это мы все о бандитах да о бандитах? В конце концов, можно включить волшебный ящик и услышать это все еще не раз и не два. Вернемся в настоящие девяностые!
 
Август 1998. Контейнерный рынок у метро. Почему-то больше всего запомнились бутылки с подсолнечным маслом и трясущиеся руки продавца, которые каждые полчаса пририсовывали нули и пятерки на заляпанном маслом ценнике. В тот день мы с мамой с утра, взяв несколько пакетов (а у вас дома тоже был пакет с пакетами?!) отправились за продуктами, еще не зная, насколько увлекательным окажется этот поход. Кстати, почти все почему-то передвигались по рынку стайками – возможно, это был способ не свихнуться в одиночестве: «Посмотри туда! Что видишь? Это и правда стоит уже семьдесят рублей? Ну, слава Богу!»
 
Сентябрь 1999. Взрывы домов в Москве и Волгодонске. Животное чувство незащищенности, по пути домой параноидально ощупываешь замок на двери в подвал. Страх обильно порождает циничные шутки в среде знакомых дам о том, что на ночь надо надевать белье посимпатичнее, а то будут откапывать из-под развалин, а я в панталонах с начесом… Моветон.
 
 А еще раньше? Совсем уж лихие девяностые?  В школе у нас были очень популярны КВНы. Шутили прежде всего о том, что половины предметов нет – учителя, знаете ли, повально меняют профессию на что-то более хлебное. Также очень смешно то, что, войдя в кабинет информатики в начале сентября, на месте компьютеров мы увидели торчащие пучки разноцветных проводов, а на стене – деревянные магазинные счеты. На выпускном блузка и юбка у меня были перешиты из маминых, из того, что она носила, когда меня еще не было даже в проекте. (А у вас тоже были на антресолях мешки с мамиными расклешенными брюками, с бабушкиными поеденными молью воротниками из мексиканского тушкана, с прошитыми «зигзугом» полотнищами ватина? «И попробуй только выбросить, паршивка! Наживешь свое, тогда и выкидывай все что угодно!») В общем, на выпускном я была красоткой. Не столько благодаря собственным тактико-техническим характеристикам, сколько натуральному тоненькому панбархату. Сейчас это называется винтаж. Тогда это называлось «сэкономить».  Кстати, раз уж мы вспомнили о творениях легкой (легонькой такой) промышленности: у вас тоже были черные туфли, сшитые из какой-то неимоверно вонючей клеенки, с железными нашлепками на носу и возле шнуровки? Ну как же. Через пятнадцать минут после надевания этих произведений создавалось полное ощущение того, что ступни туго замотаны в полиэтилен. К выпускному, обегав кучу ларьков и магазинчиков, удалось купить вполне  симпатичные босоножки на довольно изящной танкетке. Они служили верой и правдой ровно одну ночь. К утру выпускного каблуки превратились в два лохматых блина. Так – на двух блинах – я и пришлепала домой. Кстати, автобус, который должен был доставить нас на набережную Невы, сломался, не доехав до школы. И до утра мы (кстати, практически трезвые – честное слово!) пели песни на школьном крыльце всем классом. Что удивительно – время от времени нам подпевали жители окрестных домов. Совершенно искренне.
Сериал «Твин Пикс». Ну да, в то время и в том возрасте фильмы про симпатичных американских старшеклассников смотрелись в основном из-за симпатичных американских старшеклассников. Но в этом фильме было и что-то еще. Потрясающие пейзажи, невероятная музыка, ну и, конечно, совы, которые совсем не то, чем кажутся. И наплевать, что в последней серии Линч закрутил нечто такое, чего, наверное, и сам до конца не понял. Была в «Твин Пиксе» какая-то в хорошем смысле хичкоковщина, полное осознание того, что вот сейчас произойдет что-то страшное, которое заставляло даже умных и смелых взрослых ерзать в кресле. Короче, за этот сериал девяностым годам отдельное человеческое спасибо. Мы тогда уже посмотрели «рабыню Изауру», на горизонте стройными рядами маячили всевозможные «тропиканки», а отечественного «мыла» ? страшно сказать – тогда еще практически не было. (Да, внучата, были на многострадальной Руси такие благословенные времена! Что значит  «бабка совсем плоха»? Окстись, бесстыдник! Тьфу!)
 
В определенном смысле мне и моим сверстникам повезло. Негатив лихого времени не воспринимался в полной мере из-за юного возраста:  все загогулины политики и экономики в основном приняли на себя родители, бабушки и дедушки. А тут… Переходный возраст, первая любовь, острое осознание своей прыщавости, коротконогости и несовершенства окружающего мира. Какие там у вас проблемы? Отстаньте все, это я тут страдаю! Правда, подрабатывать пришлось уже в шестнадцать лет. С другой стороны – сейчас, разменяв всего три десятка, мы видим, что ряды наши уже сильно поредели, и редеть (алкоголь, наркотики, шальные пули) они начали именно в девяностые годы.
 
Конечно, бывало всякое. Словосочетание «бандитская страна» тогда уже никого не удивляло. По телевизору бодро передавали подробности похождений очередного серийного насильника. В самом начале девяностых проблемы с продовольствием придавали некий особый колорит отдельным преступлениям. Однажды моя подруга, которая жила на первом этаже, смотрела с родителями телевизор. Вечер был теплый, окна приоткрыты. Выйдя на кухню за чашкой чая, Света увидела там незнакомого мужичка, который стоял у плиты и мирно кушал из кастрюли борщ. Увидев вошедшую девчонку, мужичок аккуратно положил ложку в раковину, закрыл кастрюлю, ласково спросил «Чего уставилась, дура?» и неторопливо вылез в окно, через которое, собственно, и проник в помещение.
 
 Столь же сюрреалистична была жизнь  в целом. Помните сахарный сироп, вылитый на голову – в моде были стоячие челки? А мохеровые разноцветные колпачки-капюшоны? А линючие футболки «Гольче и Бабана»? А ликер «Амаретто»? Впрочем, ликеров было много, самых нечеловеческих цветов и вкусов. Где их варили и разливали – неизвестно, но, может, оно и к лучшему. А блестки, которые наносились не на ногти и не на прическу, а, прости Господи, на лицо? Сначала чуть-чуть крема (чтобы прилипло!), а потом на скулы пальчиком намазывались мелкие-мелкие ошметки чего-то блестящего – наверное, это была просто измельченная фольга. Впрочем, это меня понесло уже вроде бы в восьмидесятые. Дамы, помните разноцветные «махрушки» для волос? Суровые независимые девицы просто отрезали кусок от махрового носка. Мужчины (впрочем, и дамы тоже), а как вам  двусторонние пуховики чудовищных расцветок – чаще всего это были грязно-зеленый и мутно-фиолетовый? А «замшевые» зимние куртки, которые при трех градусах ниже нуля вставали колом, и даже наклониться в такой куртке было проблематично?
 
Мы с друзьями часто ездили на Витебский вокзал – не подумайте чего, просто так. Привлекали нас многочисленные ларьки, в которых можно было купить разнообразные фотографии, плакаты и значки с поп- и рок-звездами. Конечно, они были не только на вокзале, можно было найти и поближе к дому, но вокзал привлекал своей… масштабностью, что ли. Была там и замечательная будка, в которой за смешные деньги можно было сделать четыре моментальных фото, скорчив при этом как можно более страшные рожи. Один такой блок из четырех снимков хранится у меня и сейчас. При взгляде на него возникает только одна мысль: бедные родители. Впрочем, с вокзалом у меня, как и у многих представителей моего поколения, связана еще одна ассоциация. Это ежегодные (вернее, «ежелетние») поездки в глухую деревню, где родители приобрели дом и огород, с которыми связывались мысли о некотором оживлении продовольственной программы семьи.  Отъезжающие могли приобрести на вокзале в дорогу (причем у одного и того же лоточника) туалетную бумагу, «Сникерсы», ядовитого цвета шнурки для ботинок и книги «Секс в жизни мужчины» и «Секс в жизни женщины». (Что значит «какая разница», внучек? Тогда она еще, видимо, была!)
 
К чему весь этот поток сознания? То, что происходило в девяностые, логично вытекало из восьмидесятых, из постперестроечного мрака. То, что происходит сейчас, заставляет задуматься о том, что бравурные заявления правящей элиты о преодолении нравственного и экономического кризиса по меньшей мере преждевременны. Ничто так не разубеждает в наступлении светлого будущего, как созерцание детских мосек на свежих надгробных плитах.